 |
|
О Независимом Театре слышал, знал, что это один из выдающихся театров, но никогда в нем не был. Письмо меня чрезвычайно заинтересовало, тем более что никаких писем я вообще тогда не получал...
Герой врагов разит мечом, Гомер творит поэмы, Кто честен - жив своим трудом, И здесь, конечно, ни при чем Логические схемы...
Приятие этого обстоятельства, любого обстоятельства, рождает подъем, ритмический импульс к самовыражению. Умение расслабляться, конечно, первая вещь которой должен научиться танцовщик...
Смотрите также:
Ярослав Гашек. Статья из Литературной энциклопедии
С.В.Никольский. Творчество Ярослава Гашека и Россия
Вы читаете «Футбольный матч», страница 1 (прочитано 0%)
«Биография американца», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Злоключения избирателя», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Финансовый кризис», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Школа провокаторов», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Похождения бравого солдата Швейка. Часть 4», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Амстердамский торговец человечиной», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Вино лесов, вино земляничное», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Заторская канония», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Наследство Шафранека», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Пособие неимущим литераторам», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Ярослав Гашек. Футбольный матч
Между баварскими городами Тиллингеном и Гохштадтом на Дунае царит
острая вражда. В середине века тиллингенцы, нагрузив доверху горючими
веществами челноки, отправлялись в Гохштадт, который после таких визитов
неоднократно выгорал дотла. Иногда, однако, гохштадтцы прогоняли
тиллингенцев, и тем приходилось бежать стремглав все сорок километров,
отделяющие один город от другого; тянущаяся на протяжении десяти километров
за Гохштадтом по направлению к Тиллингену дубовая аллея до сих пор.
называется "У повешенных тиллингенцев".
В отличие от гохштадцев, тиллингенцы попадавших к ним в плен соседей
топили в Дунае. Когда им однажды попал в руки член гохштадтского городского
совета, они разрубили его на четыре части и одну из них послали со
специальным послом в город Гохштадт. Гохштадтцы немедленно повесили этого
посла на крепостной стене, несмотря на его протесты и заявление, что он, как
посол, является личностью неприкосновенной.
Так продолжалось до тех пор, пока у городов не было отнято право
устраивать подобные игры и забавы и пока современная эпоха не смягчила
суровость нравов и ограничила их драками на постоялом дворе "У
Ангела-хранителя". Этот постоялый двор лежит в двадцати километрах от
Гохштадта и в двадцати километрах от Тиллингена, являясь границей обеих
враждующих земель.
Каждое воскресенье и каждый праздник жители обоих городов собирались
сюда вести дискуссию. Приходили они сюда пешком, а домой их приходилось
развозить в обе стороны на навозных телегах, с пробитыми головами и
переломленными ребрами, причем они были очень довольны, что все так хорошо
обошлось.
Обе стороны неизменно стремились поддержать первенство своего города в
столетней борьбе, поэтому бои между ними "У Ангела-хранителя" носили не
менее упорный характер, чем сотни лет назад, когда тиллингенцы карабкались
по лестнице на стены Гохштадта с горящими смоляными факелами, а защитники
Гохштадта сшибали их вниз в крепостной ров трехпудовыми дубинами. Дрались
так же ожесточенно и упорно, как в те времена, когда гохштадтцы тараном
разбивали ворота Тиллингена, а тиллингенцы лили на них сверху кипящую смолу.
Ни одна из сторон никогда не могла похвалиться окончательной победой до
тех пор, пока областные власти не передали гохштадтцев в руки тиллингенцев.
Гохштадтское административное управление было упразднено, и город причислен
к тиллингенскому округу. В Гохштадте был мировой судья, а в Тиллингене -
окружной суд. Гохштадтцы своих граждан только допрашивали, а судить
отправляли в Тиллинген, где над ними творили суд строгий и немилостивый.
Гохштадтцы должны были призываться на военную службу в Тиллингене, и во всех
должностных делах на первом месте всегда оказывался город Тиллинген, и лишь
потом шел Гохштадт.
Тем временем:
... И потому пусть не садится за это
пиршество тот, у кого органы к тому не приспособлены, ибо нет у него ни
зубов, ни языка, ни неба, а также и ни один из приспешников порока, ибо
желудок его полон ядовитых соков, вредных настолько, что никаких яств он
никогда не мог бы принять. Но пусть придет сюда всякий, кого семейные и
гражданские заботы не лишили человеческого голода, и сядет за одну трапезу
вместе с другими, подобными ему неудачниками; и пусть у ног их расположатся
все те, кто по нерадивости сделались недостойными более высоких мест; и
пусть и те и другие примут мое угощение вместе с тем хлебом, который
позволит им и отведать его и переварить. Угощение же на этом пиру будет
распределено на четырнадцать канцон7, посвященных как любви, так и
добродетели, которые без предлагаемого ныне хлеба остались бы темны и
непонятны, и многим их красота могла бы понравиться больше, чем содержащееся
в них добро. Однако хлеб этот, то есть истолкование, будет тем светом,
который обнаружит каждый оттенок их смысла.
Если в настоящем сочинении, которое называется "Пиром" -- и пусть оно
так называется,-- изложение окажется более зрелым, чем в "Новой Жизни", я
этим ни в коей мере не собирался умалить первоначальное мое творение, но
лишь как можно больше помочь ему, видя, насколько разумно то, что "Новой
Жизни" подобает быть пламенной и исполненной страстей, а "Пиру" -- умеренным
и мужественным. В самом деле, одно надлежит говорить и делать в одном
возрасте, а другое -- в другом. Поведение уместное и похвальное в одном
возрасте бывает постыдным и предосудительным в другом8, что и будет
обосновано ниже, в четвертом трактате этой книги9. В прежнем моем
произведении я повествовал, будучи на рубеже молодости, а в этом -- уже
миновав его. И так как истинное мое намерение отличалось от кажущегося при
поверхностном ознакомлении с упомянутыми канцонами, я ныне собираюсь
раскрыть их аллегорический смысл после уже поведанного буквального смысла...
