 |
|
Темнота черней чернил. Дьявол, знать, тебя учил Поступать безбожно! Дождь и гром. В глазах черно. Баба, выгляни в окно! Дура, выгляни в окно! Ах, тебе не жалко?..
В Москве живет у писателя милая девушка Аксюша. Ей уже лет 35. Она сирота и воспи-танница суровой тетки и какого-то белорусского "старца", у которого была ц..
79 к. использовал таким образом: 79 копеек дал Марье на хозяйство, а 18 рублей пропил... - Денег ..
Смотрите также:
С.В.Никольский. Творчество Ярослава Гашека и Россия
В Праге открыт конный памятник Ярославу Гашеку
«Вино лесов, вино земляничное», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Заторская канония», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История поросенка Ксавера» Желаем Вам приятного чтения (Страниц: 2) Также вы можете получить: |
Тем временем:
... Даже и сегодня я по-прежнему не
считаю себя писателем в принятом значении слова.
Я просто человек, рассказывающий историю своей
жизни, и чем дальше продвигается этот рассказ,
тем более я его чувствую неисчерпаемым. Он
бесконечен, как сама эволюция мира. И
представляет собой выворачивание всего
сокровенного, путешествие в самых немыслимых
широтах, -- пока в какой-то точке вдруг не начнешь
понимать, что рассказываемое далеко не так важно,
как сам рассказ. Это вот свойство, неотделимое от
искусства, и сообщает ему метафизический
оттенок, -- оттого оно поднято над временем, над
пространством, оно вплетается в целокупный ритм
космоса, может быть, даже им одним и определяясь. А
"целительность" искусства в том одном и
состоит: в его значимости, в его бесцельности, в
его незавершимости.
Я почти с первых своих шагов хорошо
знал, что никакой цели не существует. Менее всего
притязаю я объять целое -- стремлюсь только
донести мое ощущение целого в каждом фрагменте, в
каждой книге, возникающее как память о моих
скитаниях, поскольку вспахиваю жизнь все глубже:
и прошлое, и будущее. И когда вот так ее
вспахиваешь день за днем, появляется убеждение,
которое намного существеннее веры или догмы. Я
становлюсь все
7
более безразличен к своей участи как
писателя, но все увереннее в своем человеческом
предназначении.
Поначалу я старательно изучал
стилистику и приемы тех, кого почитал, кем
восхищался, -- Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже
Томаса Манна, на которого теперь смотрю просто
как на уверенного ремесленника, этакого
поднаторевшего в своем деле каменщика, ломовую
лошадь, а может, и осла, тянущего повозку с
неистовым старанием. Я подражал самым разным
манерам в надежде отыскать ключ к изводившей
меня тайне -- как писать. И кончилось тем, что я
уперся в тупик, пережив надрыв и отчаяние, какое
дано испытать не столь многим; а вся суть в том,
что не мог я отделить в себе писателя от человека,
и провал в творчестве значил для меня провал
судьбы. А был провал. Я понял, что представляю
собой ничто, хуже того, отрицательную величину. И
вот, достигнув этой точки, очутившись как бы
среди мертвого Саргассова моря, я начал писать
по-настоящему...
