 |
|
Робинзон Крузо страдал нехваткой воображения по сравнению с Джонни Полом. Всех ребят из Четырнадцатого округа по-прежнему осеняет некая аура. Они не были изобретены или придуманы...
Глава первая Два мира Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города...
Конференция продлится до 16 ноября". Конференция состоялась в Политехническом институте...
Другие книги автора:
«Вино лесов, вино земляничное»
| — | Так еще не было, чтоб никак не было. |
| — | Великой эпохе нужны великие люди. |
| — | Если бы все люди заботились только о благополучии других, то еще скорее передрались бы между собой. |
| — | На свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. |
| — | Никогда так не было, чтоб никак не было. Всегда так было, чтобы как-нибудь да было. |
| — | Скромность украшает мужчину, но настоящий мужчина украшение не носит. |
| — | Сочинять историю впрок - увлекательнейшее занятие. |
Цитата из романа Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка", 1921 - 1923
Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского. |
Цитата из романа Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка", 1921 - 1923
Я искренне люблю бравого солдата Швейка и, представляя вниманию читателей его похождения во время мировой войны, уверен, что все будут симпатизировать этому непризнанному герою. Он не поджег храма богини в Эфесе, как это сделал глупец Герострат для того, чтобы попасть в газеты и школьные хрестоматии. И этого вполне достаточно. |
Цитата из романа Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка", 1921 - 1923
Приготовления к отправке людей на тот свет всегда производились именем бога или другого высшего существа, созданного человеческой фантазией. Древние финикияне, прежде чем перерезать пленнику горло, также совершали торжественное богослужение, как проделывали это несколько тысячелетий спустя новые поколения, отправляясь на войну, чтобы огнем и мечом уничтожить противника. Людоеды на Гвинейских островах и в Полинезии перед торжественным съедением пленных или же людей никчемных, как-то: миссионеров, путешественников, коммивояжеров различных фирм и просто любопытных, приносят жертвы своим богам, выполняя при этом самые разнообразные религиозные обряды. Но, поскольку к ним еще не проникла культура церковных облачений, в торжественных случаях они украшают свои зады венками из ярких перьев лесных птиц. Святая инквизиция, прежде чем сжечь свою несчастную жертву, служила торжественную мессу с песнопениями. В казни преступника всегда участвует священник, своим присутствием обременяя осужденного. В Пруссии пастор подводил несчастного осужденного под топор, в Австрии католический священник - к виселице, а во Франции - под гильотину, в Америке священник подводил к электрическому стулу, в Испании - к креслу с замысловатым приспособлением для удушения, а в России бородатый поп сопровождал революционеров на казнь и т. д. И всегда при этом манипулировали распятым, словно желая сказать: "Тебе всего-навсего отрубят голову, или только повесят, удавят, или пропустят через тебя пятнадцать тысяч вольт, - но это сущая чепуха в сравнении с тем, что пришлось испытать ему!" |
Тем временем:
... Даже и сегодня я по-прежнему не
считаю себя писателем в принятом значении слова.
Я просто человек, рассказывающий историю своей
жизни, и чем дальше продвигается этот рассказ,
тем более я его чувствую неисчерпаемым. Он
бесконечен, как сама эволюция мира. И
представляет собой выворачивание всего
сокровенного, путешествие в самых немыслимых
широтах, -- пока в какой-то точке вдруг не начнешь
понимать, что рассказываемое далеко не так важно,
как сам рассказ. Это вот свойство, неотделимое от
искусства, и сообщает ему метафизический
оттенок, -- оттого оно поднято над временем, над
пространством, оно вплетается в целокупный ритм
космоса, может быть, даже им одним и определяясь. А
"целительность" искусства в том одном и
состоит: в его значимости, в его бесцельности, в
его незавершимости.
Я почти с первых своих шагов хорошо
знал, что никакой цели не существует. Менее всего
притязаю я объять целое -- стремлюсь только
донести мое ощущение целого в каждом фрагменте, в
каждой книге, возникающее как память о моих
скитаниях, поскольку вспахиваю жизнь все глубже:
и прошлое, и будущее. И когда вот так ее
вспахиваешь день за днем, появляется убеждение,
которое намного существеннее веры или догмы. Я
становлюсь все
7
более безразличен к своей участи как
писателя, но все увереннее в своем человеческом
предназначении.
Поначалу я старательно изучал
стилистику и приемы тех, кого почитал, кем
восхищался, -- Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже
Томаса Манна, на которого теперь смотрю просто
как на уверенного ремесленника, этакого
поднаторевшего в своем деле каменщика, ломовую
лошадь, а может, и осла, тянущего повозку с
неистовым старанием. Я подражал самым разным
манерам в надежде отыскать ключ к изводившей
меня тайне -- как писать. И кончилось тем, что я
уперся в тупик, пережив надрыв и отчаяние, какое
дано испытать не столь многим; а вся суть в том,
что не мог я отделить в себе писателя от человека,
и провал в творчестве значил для меня провал
судьбы. А был провал. Я понял, что представляю
собой ничто, хуже того, отрицательную величину. И
вот, достигнув этой точки, очутившись как бы
среди мертвого Саргассова моря, я начал писать
по-настоящему...
