 |
|
3 (По подсчЈтам эмигрировавшего профессора статистики Курганова это "сравнительно лЈгкое" внутреннее подавление обошлось нам с начала Октябрьской революции и до 1959 года в ...
В руках он держит свою телогрейку, а рядом с ним лежит вещевой мешок, который он, очевидно, подкладывает под голову...
Очень многое в традиционно структуралистской теории повествования основывается на простых формах, и здесь можно вспомнить работу Проппа об основны..
Другие книги автора:
«Нет больше романтики в Гемере»
«Служебное рвение Штепана Бриха, сборщика пошлины на пражском мосту»
Карел Яролимек был неплохой и довольно популярный писатель. Поэтому издатели систематически эксплуатировали и обирали его. Когда выходил очередной сборник его рассказов и Яролимек являлся за гонораром, издатель ругал его на чем свет стоит и божился, что сам не знает, кой черт дернул его напечатать такую чепуху.
В рассказах Яролимека благоухали луга, синее небо расстилалось над умолкнувшими рощами, солнце закатывалось в вечерней тишине (в разливе невероятно ярких красок) и затихало пение птиц. Все эти чудесные вещи совершались единственно для того, чтобы Карел Яролимек мог купить себе к ужину копченых сосисок. В процессе творчества Яролимек не забывал подсчитывать строчки и поэтому писал поэтически и пространно. Он перечислял все цветы в поле, долго занимался воробьем, пролетевшим над головой героя, и особенно налегал на диалоги в тех случаях, когда оплата была построчная. С безмятежностью праведника он писал:
«…Оскар заранее знал, что скажет:
— Да. А разве вы не такого мнения?
— Нет.
— А почему?
— Потому!
— Почему же, Эмилия?»
И Яролимек подсчитывал: «Пять строк по 5 геллеров (больше ему никто не платил), это как раз пара сосисок. Или, если, прибавить геллер, бутылка пльзенского».
Жизнь Карела Яролимека протекала в борьбе с издателями и редакторами, у которых он с невероятной настойчивостью выклянчивал авансы.
В один прекрасный день он сидел с газетой в кафе, задумчиво потирая лысину. Он прочитал в газете, что министерство просвещения учредило фонд государственных пособий для писателей. Эта мысль возникла в голове добряка министра просвещения. Посоветовавшись с министром финансов, он сказал:
— Бросим им этот куш, пускай жрут.
«Им»— значило писателям, этим бумагомаракам, иродову племени.
Недолго думая, Яролимек подал ходатайство о пособии, подкрепив его соответствующими бумагами о том, что он действительно писатель. В ходатайстве он написал, что постарается высоконравственным поведением оправдать доверие властей, коль скоро оно будет ему оказано.
В тот вечер он даже не пошел в кафе, да и потом целых две недели все обдумывал, как распорядиться привалившим ему богатством. В смутных мечтах о будущей безоблачной жизни он уже представлял себе, что отдает в починку башмаки. Австрийское правительство снабжает чешского писателя средствами на починку сапог! Какая трогательная картина!
Шли недели и месяцы. К концу пятого месяца писатель стал немного нервничать. Миновал год, и Карел Яролимек лишь горько усмехался при упоминании о ходатайстве. Он уже свыкся с мыслью, что зря потратил 25 геллеров на заказное письмо. На это ушел гонорар с 5 строчек по 5 геллеров:
« — Оскар!
— Что?
— Ты ничего не знаешь?
— Нет, Ольга.
— Скоро узнаешь, Оскар»
Прошел еще год, и Карел Яролимек неожиданно получил вызов в полицейский участок. «Никогда ни в чем не был замешан», — решил он и бросил повестку в огонь. Немного погодя пришла повторная повестка. Ее принес полицейский в штатском платье и, как потом узнал Яролимек, сказал швейцару:
— Не знаю, в чем тут дело, но приглядывайте за этим типом.
—Будьте покойны, отозвался швейцар. Эта повестка тоже отправилась в печку. И тут наступили неприятные события. Яролимек вернулся домой в третьем часу ночи и улегся спать. В пять утра в дверь забарабанили, и сонный писатель услышал:
— Именем закона, отворите!
Испуганный, он в кальсонах зашлепал к дверям. В квартиру порвались двое полицейских.
— Велено забрать вас. Ведь вы Карел Яролимек?
— К сожалению, это я.
— Бросьте глупые шуточки. Ведено доставить вас к господину советнику, он вас давно хочет видеть. Ну ка, прихорашивайтесь поживее, не то мы сами всунем вас в брюки.
— Помилуйте, ведь только пять часов утра, советника на службе нет… и я ни в чем не виноват!
— Ну, пошел хныкать! Заткнись, чертова кукла! Господин советник сказал вчера вахмистру, чтобы послали за вами. А уж мы знаем, как найти человека. Преступника надо брать в кровати. А придешь в восемь часов, так гнездышко уже опустело и птичка — фьюить!
Они нахлобучили на него шляпу и вывели на улицу.
— Пожалуйста, не хватайте меня за шиворот!
— Попридержи ка язык!
—Я буду жаловаться!
—Мы тебе пожалуемся…
Яролимека привели в участок. Сонный вахмистр курил трубку. Он спросил коротко и ядовито:
— Ага, это вы Карел Яролимек? Тот, который изволит уклоняться от вызовов?
— Д да.
— А чем вы занимаетесь?
— П пи… писатель.
—А что вы пишите? Составляете опись имущества?
Вахмистр лег на койку, зевнул и распорядился:
— Обыскать — и за решетку!
Яролимека обшарили и ввергли в одиночку. Щелкнул ключ, и писатель остался один. Впрочем, одиночество длилось недолго, через несколько минут на него набросилась армия клопов. Карел Яролимек взбунтовался. Он соскочил с нар и отчаянно заколотил в двери камеры.
— Пустите, я же Карел Яролимек!
— Потому и сидишь тут, — отозвался голос, а не утихомиришься, наденем смирительную рубашку.
— «Приключения Карела Яролимека», «Похождения Карела Яролимека», «Гибель Карела Яролимека», — бормотал Карел Яролимек в полнейшем отчаянии, завалившись на нары. — «Злоключения Карела Яролимека», «Как Яролимек попал в беду»…
Он обдумывал название нового рассказа.
Между тем тучи клопов, облепив тело писателя, повели тщательную разведку местности, отчего его кожа покрылась волдырями. Это было ужасное утро.
В половине девятого за ним пришли. Немытый, искусанный и растрепанный, он был отведен на второй этаж.
— По вашему распоряжению, господин советник, доставлен Карел Яролимек.
Писатель стоял совершенно ошалелый.
— Прошу садиться, — произнес пожилой советник и указал на стул.
— Прикажете посторожить? — заикнулся было один из полицейских, но увидев, что господин советник подает преступнику руку, оба отошли на цыпочках.
— Я велел пригласить вас, господин Яролимек, для того, чтобы выяснить ваше материальное положение. Двадцать лет назад вы подавали ходатайство о государственном пособии, не правда ли?
— Виноват, господин советник, не двадцать лет, а два года назад.
— Ага, припоминаю. Двадцать лет назад ходатайствовал некто господин Часал. К сожалению, его не удалось найти. Впрочем, мы установили, справившись в энциклопедии, что он уже девять лет как скончался. Стало быть, это определенно не вы.
Советник соболезнующе оглядел Яролимека, который стоял перед ним без воротничка и галстука, неумытый, измятый и истерзанный.
— М да, видимо, вы действительно нуждаетесь, — произнес он. — Дело вот в чем. В связи с вашим ходатайством министерство просвещения просило нас выяснить ваше материальное положение. Вижу, что вы не богач.
— Вы вполне правы.
— Так вы писатель? Значит, сочиняете?
— Совершенно верно, господин советник.
— Как же, знаю, читал даже ваши произведения. Этакие книжки, прекрасный шрифт, черные буквы. Отлично помню. Смотрел также ваши личные документы. Судимостей у вас нет, это — смягчающее обстоятельство… то есть я хотел сказать, что это очень хорошо. Вы хотя и бедный, но вполне приличный человек, несмотря на ваше занятие. Можете идти.
Через восемь недель Карел Яролимек получил из Вены пособие — сто двадцать крон из фонда для неимущих литераторов. Он был страшно рад, что все так счастливо окончилось.
Страницы: (2)
Тем временем:
...
Талдыкин быстро всунул кулак в угол губ лошади, взглянул
как бы мельком ей в зубы и, обтирая руку о полу, насмешливо
и скороговоркой спросил:
- Так не стара? Твой дед не ездил венчаться на ней?..
Ну, да нам сойдет, получай одиннадцать желтеньких.
И, не дожидаясь ответа Корнея, достал деньги и взял
лошадь за оброть.
- Молись богу да полбутылочки ставь.
- Что ты, что ты? - обиделся Корней - Ты без креста,
дядя!
- Что? - воскликнул Талдыкин грозно, - обабурился?
Денег не желаешь? Бери, пока дурак попадается, бери,
говорят тебе!
- Да какие же это деньги?
- Такие, каких у тебя нету.
- Нет, уж лучше не надо.
- Ну, через некоторое число за семь отдашь, с
удовольствием отдашь, - верь совести.
Корней отошел, взял топор и с деловым видом стал тесать
подушку под телегу.
Потом пробовали лошадь на выгоне... И как ни хитрил
Корней, как ни сдерживался, не отвоевал-таки!
Когда же пришел октябрь и в посиневшем от холода воздухе
замелькали, повалили белые хлопья, занося выгон, лазины и
завалинку избы, Таньке каждый день пришлось удивляться на
мать.
Бывало, с началом зимы для всех ребятишек начинались
истинные мучения, проистекавшие, с одной стороны, от желания
удрать из избы, пробежать по пояс в снегу через луг и,
катаясь на ногах по первому синему льду пруда, бить по нем
палками и слушать, как он гулькает, а с другой стороны - от
грозных окриков матери.
- Ты куда? Чичер, холод - а она, накося! С мальчишками
на пруд! Сейчас лезь на печь, а то смотри у меня,
демоненок!
Бывало, с грустью приходилось довольствоваться тем, что
на печь протягивалась чашка с дымящимися рассыпчатыми
картошками и ломоть пахнущего клетью, круто посоленного
хлеба. Теперь же мать совсем не давала по утрам ни хлеба,
ни картошек, на просьбы об этом отвечала:
- Иди, я тебя одену, ступай на пруд, деточка!
Прошлую зиму Танька и даже Васька ложились спать поздно и
могли спокойно наслаждаться сиденьем на "групке" печки хоть
до полуночи. В избе стоял распаренный, густой воздух; на
столе горела лампочка без стекла, и копоть темным, дрожащим
фитилем достигала до самого потолка...
