 |
|
О первой посылке утверждалось, что она явствует из слов Комментатора в толковании третьей книги "О душе"; вторая, или меньшая, посыл..
Фотограф подчеркнуто вежливозакрыл камеру. — Ол райт, пойдем на другую улицу...
так медленно и неприветливо светало над серо-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао; затем са..
Другие книги автора:
«Амстердамский торговец человечиной», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Вино лесов, вино земляничное», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Заторская канония», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Заторские каноники всегда держали собственнных стражников, которые днем и ночью оберегали их владения, носили письма куда надо и вообще занимали видное место в истории обители.
Последним из этих мужей был прославленный Тадеуш Борунский. Я,сказал «прославленный», ибо таковым почитала его вся округа. Там никто не скажет: «При канонике Яне Можевском стражником был Борунский Тадеуш». Всякий скажет так: «При стражнике Тадеуше каноником был Можевский».
Слава Борунского разнеслась по всей округе. Борунский был не только стражником, Борунский шил еще кунтуши. И кунтуши эти были поэтическим произведением иглы. Белые, как горный снег, пуговицы с кулак — синие, черные, желтые, зеленые пли красные, по желанию заказчика, а подкладка алая, как солнце, когда оно осенью закатывается за рекой Скавой.
По воскресеньям невысокая кряжистая фигура Борунского уже с утра торчала во дворе канонии, возле статуи святого Венделина, покровителя стад, к которому приходили молиться окрестные мужики, отправляясь продавать скотину на базаре в Подгуже, что возле Кракова; им то и предлагал свои кунтуши Тадеуш Борунский.
Через этих мужиков слава о нем расходилась во все стороны.
С каноником Можевским Борунский жил в ладу. Редко каноник сердился на него или делал ему внушение. Правда, каноник имел обыкновение говорить: «Тадеуш, вы осел, только я не хочу этого сказать». Но однажды каноник так и не добавил «только я не хочу этого сказать». Это случилось, когда Можсвский узнал, какую странную штуку выкинул Тадеуш в прошлое воскресенье.
В тот день стоял он, как всегда, у статуи святого Венделина и торговал кунтушами. Один крестьянин пожелал заглазно купить кунтуш для сына. Борунский спросил, велик ли сын, и крестьянин с благоговением указал на фигуру святого. Тадеуш Борунский, недолго думая, притащил несколько кунтушей и стал примерять их на статуе, пока не подобрал по росту.
Крестьяне дивились и головами качали: таким красивым был святой Венделин в кунтушах Борунского. А каноник Можевский выразился по этому поводу кратко:
— Осел ты, Тадеуш, ослиный хвост, ослиная башка.
Однако гнев его скоро прошел. Под конец он даже посмеялся над этой историей, промолвив:
— Впрочем, если поразмыслить, то Борунский вовсе не осел.
А вечером, в городском трактире, каноник, уже улыбаясь во весь рот, просил Борунского рассказать, как тот двадцать пять лет назад гасил пожар в Станиславове. Это был конек Тадеуша — повествовать о своих приключениях.
Все так и покатились со смеху, едва с губ Тадеуша слетели первые слова:
— Вот провалиться мне на этом месте, все так точно и было.
И он принялся рассказывать, как спас жизнь девяноста трем людям, один вынес двадцать сундуков из шестидесяти двух горящих домов, а в конце концов выяснилось, что в ту пору во всем Станиславове ни одна щепочка не горела.
Иной раз Борунский рассказывал о своей жене, и самое большое удовольствие получала публика от того, как он изображал супружеские перебранки.
Сначала он будто стоит на улице и рассуждает, что, если жена его встретит плохо, он ей спуску не даст… Но вот он входит в дом и… Тут он передразнивал резкий, крикливый голос жены: «Как огрею тебя по хребту, негодяй, бездельник! Я тебя проучу! Убирайся вон! Сейчас же убирайся! Понял, или я тебя…» А он будто отвечает: «Касенька, Касенька, ради бога, опомнись, пожалуйста, да я никогда…»
Публика хохотала. Борунский хохотал тоже.
Но однажды ему стало не до смеха: каноник, уходя вечером из трактира, велел Борунскому прийти завтра после обеда: надо, мол, поговорить о рыбной ловле на Скаве. А это для пана Тадеуша был весьма щекотливый предмет разговора.
Право ловить рыбу в Скаве принадлежало исключительно канонии, и Борунский обязан был еженощно следить за тем, чтобы никто другой не закидывал в реку своих удочек. Но неужто же Борунскому бродить ночью по прибрежным кустам, по камышовым зарослям и болотам? Канония не рухнет, если кто и выловит рыбку другую, рассуждал он и, вернувшись из трактира, спокойно оставался дома, немного шил и укладывался на боковую.
Что теперь делать?
Весь день он провел в страхе. Чем кончится разговор с начальством? В последний раз он выходил сторожить ночью реку четырнадцать лет назад. Ох, грехи тяжкие!
И вот, весь дрожа, он стоит перед каноником Можевским, нервно комкает в руках фуражку и ждет, что сейчас ему бросят в лицо такие слова, как «нечестный человек», «укрыватель браконьеров», «висельник», — короче, прохвост.
Но каноник заговорил с ним очень мягко:
— Знаешь, Тадеуш, почему я призвал тебя? Мне известно, что ты всегда достойно исполняешь свои нелегкие обязанности, мы ведь знакомы с тобой немало лет. Ты, конечно, усердствуешь и ходишь дозором где нибудь далеко, а тут, под самыми окнами канонии, каждую ночь удят рыбу.
— Не может быть, я об этом и мысли не смел допустить! — с прояснившимся лицом начал врать Тадеуш Борун ский. — Везде я хожу: и у Черного дола и у перевоза — и никого не поймал.
— Нет, я тебе верно говорю, — возразил каноник. — Вчера ночью разболелась у меня голова. Открыл я тогда окно и вижу при лунном свете, сидят рядком на бережку с удочками… Пожалуй, лучше всего будет искупать кого нибудь из них. Река тут неглубокая, по колено, никому никакого худа не случится, кроме того что вымокнет. Завтра возьми с собой кухаря и кучера и в одиннадцать часов выходи на обход сюда, под окна. За каждого пойманного — отдельная награда. Кого увидите, хватайте — и в воду. В другой раз не полезет. Понял?
— Понял, пан благодетель,
— Ну, добро!
С этими словами Борунский был отпущен. Как легко стало у него на душе! Искупают кого нибудь, да еще плату за это получат, а главное, уважать его больше будут. Все теперь скажут: «О, наш пан Тадеуш — серьезный человек, с ним не шути!» В общем, хватай каждого — и в воду.
Настала ночь. Месяц временами появлялся в разорванных тучах; Скава тихо несла свои воды в камышах.
Часов в одиннадцать по берегу легким шагом проходили Тадеуш, кухарь и кучер. Тадеуш тихо шептал им распоряжения. Как кого увидят — в воду! Вот они подошли к саду канонии. На берегу, под самой оградой сада, чернела фигура какого то человека, который то и дело озирался.
— Учуял что то, видите, как осматривается, — прошептал Тадеуш спутникам на ухо. Он дрожал от возбуждения. — Теперь тихо надо подойти… Не то заметит!
Три человека крались к тому, кто был на берегу. Вот их отделяет от него уже только узкая полоска камышей. Ага!
Две пары мускулистых рук схватили подозрительного и с большим шумом спихнули его в неглубокую чистую Скаву; человек, плюхнувшись в воду, сейчас же закричал жалобно:
— Помогите! Я каноник Ян Можевский!
Бедный каноник вышел посмотреть, как будет Тадеуш исполнять приказ, и стал жертвой его рвения.
Когда перепуганные сторожа вытащили каноника, вид у него был плачевный, но еще несчастнее выглядел Тадеуш Борунский, так что даже пострадавший, отжимая воду из одежды, усмехнулся:
— Ты не виноват. Кто другому яму копает… Он не закончил, так как Борунский, видя, что каноник улыбается, воскликнул:
— А награда то нам достанется?.. От такого купанья канонику достался насморк, а Тадеушу ничего не досталось. Счастливые люди!
Страницы: (2)
Тем временем:
... С трудом (в Рейгетских сквайрах - "The Reingate Puzzle") он уговаривает Холмса посетить его товарища по оружию, полковника Хайтера; в "Морском договоре" ("The Naval Treaty") он безуспешно пытается заинтересовать своими афганскими похождениями некоего Фелпса, персонажа нервного и жалобного; в "Знаке четверых" он стремится рассказать об той войне мисс Морстан, и ему удается вызвать ее любопытство один-единственный раз. Ветераны, особенно раненые, обычно скучны.
Но воспоминание об Афганистане присутствует постоянно. В "Пустом доме" ("The Adventure of the Empty House"), говоря о Моритари, самом большом враге Холмса, он вписывает его в схему полковника Морана, "второго самого опасного человека в Лондоне", который служил в Кабуле. Эхо афганской войны появляется и в "Горбуне" ("The Crooked Man").
И наконец, в "Картонной коробке" ("The Adventure of the Cardboard Box") и в "Постоянном пациенте" ("The Resident Patient"), Холмс совершает шедевр того, что он иронично называет дедуктивным методом (и что является абдукцией, см. Eco e Sebeok, "Il segno dei tre", Bompiani 1983). Они спокойно сидят в своих апартаментах, и вдруг Холмс неожиданно говорит: "Вы правы, Ватсон, мне кажется это самым смешным способом решения споров". Ватсон рассеян, но потом он спрашивает у Холмса, как он догадался о его мыслях...
